animals
elite line

ЛИТЕРАТУРА

Ах, какая пара!

24.05.2013 19:10

Господи, как же они были хороши рядом! Он – большой, надежный и мужественный. Она – стройная, такая крошечная на его большом фоне, и красивая, красивая: васильковые глаза, маленький ротик, и облако непослушных волос...

Он боялся к ней прикоснуться. Она смотрела в его глаза и не верила своему счастью.

И все, кто видел их рядом, не могли не восхититься: "Ах, какая пара! Какая пара!!!"

Работа. Авто. Ларек. Ужин. Сон… Пакет. Авто. Бак. Работа.

Он смотрел на неё – и мир вокруг становился только ею. Она говорила ему самые простые, обычные фразы - и окружающие смущались, понимая, что становятся невольными свидетелями чего-то чистого, интимного и бесконечно ранимого… Того, что витает в воздухе, неосязаемо, запретно и недоступно. Так говорят сердцами.

И каждый при этом вспоминал что-то своё, далекое, навек потерянное, и потому до слез памятное. И хотелось видеть это, из прошлого, вот в них – в этих молодых и красивых. Ах, какая пара! Какая пара!!!

Работа. Авто. Ларек. Ужин. Сон… Пакет. Авто. Бак. Работа.

Бог мой, что это была за свадьба! Как громко кричали им «Горько!» А они любили друг друга глазами, и пьяные гости за столами смущались, потому что каждый при их поцелуях вдруг вспоминал своё, пережитое и отжитое, но не забытое…

Ах, какая пара! Какая пара!!!

Работа. Авто. Ларек. Ужин. Сон… Пакет. Авто. Бак. Работа.

Год, два, три, пять…

Каждый день, по пути домой, он заезжает в ларек, и покупает это – себе побольше, ей – поменьше.

Они молча едят под телевизор, и потом так же молча, под телевизор, пьют.

Им не о чем разговаривать. Всё уже сказано. Ничего интересного нет, и не будет. Никогда.

К полуночи телевизор гаснет.

Утром он заводит машину, суёт пустые бутылки в пакет, и по дороге на работу, бросает их в мусорный бак.

Работа. Авто. Ларек. Ужин. Сон… Пакет. Авто. Бак. Работа…

 

Слушай, Израиль...

21.05.2013 19:10

В 1996 году я решил уволиться с телевидения.

Это был мой последний рабочий день.

Снимаем мы мужичка, главного повара гостиницы «Дан Панорама», а в соседней комнате, кто-то мычит.

Тут повар прерывается и кричит в стену, - Папа, они тебя все равно снимать не будут!

Мычание прекращается.

Я спрашиваю, - А зачем ему сниматься, вашему папе?

- Он хочет рассказать о своей жизни, - говорит повар, - Может, сделаете вид? – Так, для блезира поснимайте, чтобы у него давление не поднялось…

- Рабочий день закончился, - отрезает мой оператор Ави и начинает собирать оборудование. (У них, на телевидении, это было железно, 7 часов работы, два обязательных перерыва, и на все «положить». Собственно, поэтому, я и увольнялся, ничего нового там уже нельзя было сделать.)

Стало мне больно, достал я свою камеру-мартышку, и сказал сыну-повару, - Мне торопится некуда. Показывайте папу.

Заходим в полутемную комнату.

На кресле качалке сидит старик и смотрит на меня круглыми глазами.

Повар говорит:

- Папа, познакомься, это самый известный режиссер.

- Это было сразу после войны, - начинает старик, еще прежде чем я успеваю сесть… - А это увидят люди? – подозрительно кивает на камеру.

- Обязательно, - говорю, – Это она выглядит, как мартышка. Но это профессиональная камера, дедушка. Говорите!

- Так вот, - говорит старик, - мы ездили по Польше, искали сирот. Мы постановили в нашем кибуцном движении, что должны успеть раньше религиозных. Те ведь тоже искали. Мы хотели, чтобы не заморочили они детям головы. Я-то знал, что такое религия, я жил и родился в Польше, в религиозной семье. Но вовремя одумался… Так вот, приезжаю я в один монастырь, под Краковом. Проводят меня к настоятелю. Говорю ему, так и так, я из Израиля, ищу детей – сирот, хотим их вернуть на нашу историческую родину.

Он мне говорит, - садитесь, попейте нашего чая травяного.

Сижу, пью чай, а он рассказывает.

- Да, - говорит, - есть у нас еврейские дети… скрывать не буду… Наш монастырь брал детей. Настоятеля соседнего монастыря повесили, когда узнали… я боялся… но когда до дела доходило, не мог отказать. Ну, сами посудите, приходят евреи в монастырь. Тихо, ночью, чтобы никто не видел. Стучат в окно. Открываю. Они заходят, с ними их сынок маленький, еле на ножках стоит. Завернутый в пуховый платок, только глаза видны. Возьмите, говорят, завтра нас увозят. И вижу, как мама ему личико открывает, волосики разглаживает, и целует его, целует, чувствую, как прощается. И знаю я… они не вернутся… Ну, как тут не взять?!.. Беру.

- Спасибо вам огромное, - говорю настоятелю, - вы настоящий праведник!..

А он мне говорит, - и так, бывало по 5-6 за ночь… Идут и идут. Я боюсь. Но беру. И братья в монастыре они все про это знали. И молчали. Ни один не проговорился.

- Спасибо вам, спасибо, - повторяю, - вам и всем братьям монастыря… Спасибо, что сохранили наших детей.

- А теперь вы приехали их забрать, - он продолжает

- Повезу их на родину, - говорю.

А он мне говорит, - а как вы их отличите, детей ваших?

- Что значит, как отличу? – спрашиваю – У вас же списки остались?!

- Нет, – говорит, - Нет никаких списков. Мы никаких списков не составляли. А если бы их нашли, не дай бог?!

- Послушайте, - говорю, - спасибо за спасение детей, конечно, но я без них не уеду. Покажите мне их. Я их заберу. И все.

- Вы что ж, насильно их заберете?

- Почему насильно, я им все объясню…

- Они ничего не помнят, что вы им объясните?

- Что у них были другие родители, - говорю, - что они наши дети…

- Мы их давно уже считаем нашими! детьми, - говорит.

- Но они наши дети!

- Докажите! – говорит.

- Есть у наших детей, - говорю, - одно отличие…

- Это наши дети! – говорит он жестко. – Никакой проверки я делать не позволю.

И встает.

И я встаю.

И чувствую, что за мной встает весь наш многострадальный народ. И говорю веско, - а ну - ка, ведите меня к детям.

- Хорошо, пойдемте, - говорит он спокойно. – Но на меня не надейтесь. Сами определите, где ваши дети. На глаз.

И приводит он меня в большой зал. В такую огромную спальню.

И вижу я там много – много детей. Белобрысых, чернявых, рыжих, разных… Время вечернее. Ложатся спать. Все дети причесаны, сыты, чистые личики, румянец на щечках… сразу видно, с любовью к ним относятся.

Стоим мы посреди зала, и настоятель говорит мне, - Ну, как вы определите, где ваши дети, а где нет?..

Молчу. Не знаю, что ему ответить.

А он мне говорит, - Если ребенок захочет, мы насильно держать не будем. Обещаю вам. - И продолжает… просит, - Родителей своих они не помнят. Вместо их родителей, - мы. Не мучайте их. Оставьте здесь.

Тут проходит мимо чернявенький, я ему на идише говорю, - как поживаешь, малыш? А он мне по - польски отвечает:

- Здравствуйте, меня зовут Иржи, я вас не понимаю.

- У всех польские имена, - слышу я голос монаха. – Все говорят только по-польски. Их дом здесь.

И тут я окончательно понимаю, что ничего сделать не смогу. Что это насилием будет, если я буду искать их, объяснять, уговаривать… ну даже если я определю кто наши дети… они же не согласятся ехать!..

Надо оставить все, как есть, - думаю. – И уходить.

Вот уже потушили свет. Вот уже все легли.

Поворачиваюсь, чтобы идти…

Смотрю на настоятеля. Он разводит руками.

Думаю, - «Ну не в тюрьме же я их оставляю, им здесь хорошо…»…

И тут… откуда только все берется?!.. впрочем, знаю, откуда!.. Из детства…

Я вдруг спрашиваю настоятеля, - А можно, я им только один вопрос задам?..

- Можно, говорит, задавайте.

И тогда я набираю воздуха в легкие.

И громко, чтобы все слышали, говорю, - «Слушай, Израиль, Бог наш, Бог един»…

До сих пор, мурашки по телу идут, когда это вспоминаю.

Вспоминаю, как все стихло…

Такая тишины наступила!..

Гробовая тишина!..

И вдруг у окна приподнялись две головки… а потом у двери еще две… и у прохода одна…

Приподнялись и смотрят на меня… Смотрят и смотрят…

И вижу я их глаза, - такие большущие, удивленные!...

И тут спускают они ноги на пол.

И вдруг начинают ко мне бежать!..

Как по команде.

Со всех сторон.

Стучат голыми ножками по полу, и бегут.

И так, слету, втыкаются в меня.

А я плачу, не могу сдержать слезы. Обнимаю их, заливаюсь слезами!.. И повторяю все время:

- Дети, мои дорогие, вот я приехал, ваш папа! Приехал я забрать вас домой!..

Смолкает старик.

Вижу, как дрожит у него подбородок.

- Не было дома, чтобы не знали мы этой молитвы… - говорит, - Утром и вечером повторяли, - «Слушай Израиль, Бог наш, Бог один…»… жила она в сердце… каждого.

Снова молчит.

Я не прекращаю съемку.

Вижу, это еще не конец.

И действительно… он продолжает.

– Оглядываюсь я, - говорит он, - стоит этот мой настоятель. И так у него голова качается, как у китайского болванчика… и он тоже еле сдерживается, чтобы не завыть.

И дети вдруг, вижу, разворачиваются к нему.

На него смотрят, на меня оглядываются… снова на него… на меня…

И вдруг начинают к нему пятиться…

А я молчу. Сказал себе, что буду молчать. И все!.. Пусть сами решают.

И тут вдруг настоятель говорит:

- Дорогие мои дети… Как я счастлив… - говорит, - Что вы возвращаетесь домой.

Они останавливаются.

Вижу, он еле выговаривает слова…

- Все исчезнет, дети мои, - говорит, - вот увидите! Не будет религий, наций, не будет границ… Ничего... Ничего не будет разъединять нас. - Любовь только останется, - говорит.

И вдруг делает к ним шаг, обнимает их… и улыбается! Улыбается!..

– Любовь, - она и есть религия, - говорит. - Вот возлюбим мы ближнего, как самого себя… не меньше - не больше, - возлюбим!.. Как самого себя!.. вот тогда и раскроется нам, что есть только Любовь. Что Он – Любовь, дети мои! Любовь!.. А мы все…– семья… Весь мир, дети мои – … большая семья!..

И замолкает…

Дети стоят, молчат. Я молчу. Все мы молчим…

- А я к вам обязательно приеду!?.. – говорит он. - Обязательно приеду, а как же!.. Вы только не забывайте нас, там, дома.

Потом поворачивается и уходит. Спотыкается у выхода, чуть не падает…

…Так я их и привез сюда, - говорит старик.

Двенадцать мальчиков.

Всех мы воспитали в нашем кибуце.

Я ими очень гордился.

… Трое погибли в 73-м, в войну «Судного Дня». Тяжелая была война. Йоси сгорел в танке на Синае. Арье и Хаим прямым попаданием…

Еще один Яаков поженился на Хане … такая была свадьба веселая!... а через три года… в автобусе… в Иерусалиме… это был известный теракт… подорвались.

Настоятель приехать не успел…

После этих слов старик замолчал.

Я понял, что съемка закончена.

…Я уехал из этого дома уже поздним вечером.

Сын-повар приготовил мне такой ужин, какого я в жизни не ел.

Я обещал, что смонтирую очерк и привезу им.

Назавтра была срочная работа, я завершал свое пребывание на телевидении.

Они выжимали из меня последние соки.

Через неделю я решил просмотреть материал.

Вытащил кассету…

Пусто…

Испугался. Стал вертеть туда - сюда, проверил где только можно, даже поехал к своим ребятам операторам… подумал, может у меня что-то с головой.

Одни мне сказали, что забыл включить на запись.

Другие, что может быть кассету заклинило.

Третьи… что эту камеру «JVC» надо выкинуть…

Вообщем, не снялось ничего…

Вечером позвонил повару. Долго готовился к разговору…

Он выслушал меня. Потом сказал, - Знаете, я вам очень благодарен.

Вот тебе раз! – думаю. А он говорит, - за то, что остались, выслушали его…

А потом вдруг говорит, - отец мой сейчас в больнице, похоже, что осталось ему несколько дней жизни. Но он лежит тихий, как ребенок, не стонет, не кричит, улыбается…

***

Прошло много лет с тех пор. Честно говоря, потом я слышал много подобных историй о том, как дети вспоминали молитву. Истории были похожи до мельчайших деталей. Я даже подумал грешным делом, что старик все это придумал…

Но не давал мне покоя настоятель.

- Идеалист, утопист, фантаст, – думал я о нем, - Куда там этому миру до любви!.. А тем более до одной семьи…

Но не отпускали меня его слова.

Пока я не нашел доказательства, что так все и будет.

Пока не встретил Учителя.

Блог Семена Винокура

 

Про недетские стихи

17.04.2013 13:40

Местная пресса шумит и аплодирует: 15-летняя школьница из Краматорска Елена Балаболко завоевала первое место на Международном стихотворном конкурсе «Сказка в новогоднюю ночь». 

- За основу я взяла реального мальчика, но образ все-таки получился собирательный. У меня есть друзья из небогатых семей, так что особенно-то придумывать и не приходилось, - говорит Лена.

Не пожалейте 5 минут своего времени, прочтите стихотворение девчонки.

Не радоваться - плакать нужно. Потому что мир, где у 15-летних рождаются такие стихи - это ненормальный мир. За который почему-то безумно стыдно перед ними, 15-летними...

НЕПРИДУМАННАЯ ИСТОРИЯ 

Мглистою рябью подернуто небо,
Серые тучи, люди ждут снега,
Ждут, чтоб укрыл он
Мусора кучи…
Мглистая рябь, серые тучи…
Люд без улыбок, промышленный город.
Где спряталась радость?
Ведь праздник скоро…
Где ожиданье, где сказка волшебная?
Она заблудилась в трубах, наверное,
Запуталась в дыме заводов Донбасса…
И Димка ее не встречал ни разу…
Обычное детство - компьютер и школа,
Уставшая мама и бабушка Поля.

Наряженный фикус в горшке вместо елки…
«Купить, принести, выметать иголки -
Ты взрослый уже, зачем это надо?» -
Грустная мать убеждает чадо.
Димка молчит и только кивает.
Разумное чадо все понимает:
Зарплату не дали опять на заводе,
Надежда - на пенсию бабушки Поли.
Какая уж елка… Обидно ужасно.
Подарка не будет - ведь сказано ясно:
Зарплату не дали…
И мама в ночную…
Лечь спать?
Что за радость спать в
ночь-то такую?

Бабуля уснула в соседней спальне,
Свернулся калачиком кот на диване…
Доесть оливье, в стрелялку побахать?
За окнами слякоть и хочется плакать.
Друзья все в Карпатах на лыжах гоняют,
Классно с семьей Новый год отмечают,
С накрытым столом и наряженной елкой,
А Димка один, с бабулею только.
Котяра не в счет, да и бабушка спит…
«Взрослый пацан» в монитор всё глядит.

Рука сама потянулась к мышке.
Рисует мечту – комочек пушистый,
Толстые лапки, два уха лохматых,
Такой не уедет кататься в Карпаты!
Вот друг настоящий, защитник отважный!
Позволит ли мама? Да это не важно –
Мечта навсегда лишь мечтою останется.
За окнами слякоть, глаза уж слипаются…

Внезапно сменился
Дождь снегом пушистым
И город проснулся
Приветливым, чистым.
Укрыты деревьев голые ветви,
Снежинки искрятся, словно пайетки,
Морозные нити, как паутинки,
Змеятся по окнам, рисуя картинки.
Сиреневы тени, нежны и прозрачны, -
В такие дни фотоснимки удачны.
Народ улыбается, снегу все рады,
Спешат по делам, выбирают наряды,
Подарки и елки, конфеты и сладости,
Ждут праздник они с предвкушением радости.

Тоненький визг у порога раздался –
Димка к двери немедля помчался…
Толстые лапки и бубликом хвост,
Лохматые ушки –
Компьютерный пес
Сошел с монитора!
Ошейника нет…
Под дверью – мечта! Счастливый билет!
Да он потерялся! Здесь чья-то беда!
Нет, ей не воспользуюсь я никогда!
И вот уж из принтера лезет листок:
«Внимание, люди! Найден щенок!
Мохнатые ушки и бубликом хвост,
Толстые лапки…Чудеснейший пес!
Спешите, хозяева, друга найти…
Стрелки часов подошли к десяти.
Димка проснулся. На улице дождь,
Взрывы петард в новогоднюю ночь.
Грустно, темно, и на улице слякоть…
Бабушка спит, хочется плакать…
Близко, так близко была от него
Сказка, мечта – и нет ничего.
Под фикусом – скромный кулечек конфет.
Но Димка ведь взрослый, ему восемь лет!
Реветь он не станет – праздник сегодня,
Пусть темный и слякотный день новогодний.
Решение принял, закрылись глаза,
Лишь раз намочила подушку слеза.
Уж слишком хорош был придуманный пес –
Мохнатые лапки и бубликом хвост…

Он спал и не слышал, как хлопнула дверь –
Брат мамы приехал из города Тверь,
Не просто приехал, а сумку привез,
А в сумке подарок – чудеснейший пес!
Мохнатые ушки и бубликом хвост!
Пусть слякоть и дождь за окном –
Не беда, сегодня сбылась
Мальчишки мечта! 

 

Про исполнение желаний

16.02.2013 12:30

Он ненавидел свою жену. Ненавидел! Они прожили вместе 15 лет. Целых 15 лет жизни он видел ее каждый день по утрам, но только последний год его стали дико раздражать ее привычки. Особенно одна из них: вытягивать руки и, находясь еще в постели, говорить: «Здравствуй, солнышко! Сегодня будет прекрасный день».

Она знала о его романе на стороне, знала даже ту девушку, с которой ее муж встречался уже около трех лет. Она прощала мужу агрессию, невнимание, стремление заново пережить молодость. Но и не позволяла мешать ей жить степенно, понимая каждую минуту. Так она решила жить с тех пор, как узнала, что больна. Болезнь съедает ее месяц за месяцем и скоро победит.

Первое желание — рассказать о болезни. Всем! Но самые тяжелые сутки она пережила наедине с осознанием скорой смерти, и на вторые — приняла твердое решение молчать обо всем. Он пришел в дом любовницы. Здесь все было ярким, теплым, родным. Он ревновал, унижал, унижался и, казалось, не мог дышать вдали от ее молодого тела.

Сегодня он пришел сюда, и твердое решение родилось в нем: развестись. Зачем мучить всех троих, он не любит жену, больше того — ненавидит. А здесь он заживет по-новому, счастливо.

Они условились встретиться в ресторане. Там, где шесть месяцев назад отмечали пятнадцатилетие брака. Она приехала первой. Он перед встречей заехал домой, где искал в шкафу бумаги, необходимые для подачи заявления на развод. В нём лежала темно-синяя запечатанная папка. Раньше он ее не видел.

Он ожидал увидеть там что угодно, даже фотокомпромат. Но вместо этого обнаружил многочисленные анализы и печати медучреждений, выписки, справки. На всех листах значились фамилия и инициалы жены. Больна! Он залез в Интернет, и на экране высветилась ужасная фраза: «От 6 до 18 месяцев».

Она прождала его сорок минут. Телефон не отвечал, она вышла на улицу. Стояла прекрасная осенняя погода, солнце не пекло, но согревало душу. «Как прекрасна жизнь, как хорошо на земле, рядом с солнцем, лесом». В первый раз за все время, которое она знает о болезни, ее заполнило чувство жалости к себе.

В эти последние дни он окружил ее заботой, был с ней 24 часа в сутки и переживал небывалое счастье. Он боялся, что она уйдет, он готов был отдать свою жизнь, лишь бы сохранить ее. И если бы кто-то напомнил ему о том, что месяц назад он ненавидел свою жену и мечтал развестись, он бы сказал: «Это был не я».

Она умерла спустя два месяца. Он плакал, как ребенок, когда опускали гроб, он стал старше на тысячу лет…
Дома, под ее подушкой, он нашел записку, желание, которое она писала под Новый год: «БЫТЬ СЧАСТЛИВОЙ С НИМ ДО КОНЦА СВОИХ ДНЕЙ». Говорят, все желания, загаданные под Новый год, исполняются. Видимо, это правда, потому что в этот же год он написал: «СТАТЬ СВОБОДНЫМ». Каждый получил то, о чем, казалось, мечтал. Он засмеялся громким, истеричным смехом и порвал листочек с желанием на мелкие кусочки.

Автор неизвестен

 

Подобен волку

15.12.2012 17:50

Мальчик родился слабым, болезненным. В забытом Аллахом туркменском кишлаке - какая медицина? В лучшем случае, фельдшер с грязной каймой под нестриженными ногтями и с жирными волосами. Потому и назвали пацаненка Куртгельды – по-туркменски означает «подобен волку».

Старинное народное поверье говорит, что имя помогает будущему мужчине преодолеть хвори, вобрать в себя силу и здоровье красавца-зверя. Так и рос тщедушный туркменский паренек из кишлака Пурнуар с одной ногой короче другой, куриной слепотой, перенесенной в детстве желтухой и массой других болезней. Только чудом можно объяснить, что пацан выжил в средневековой грязи туркменского кишлака.

В восемнадцать лет Куртгельды призвали в армию. В Афганистан. В разведывательную роту. Родине позарез нужны хромоногие слепые герои. Ко всему прочему, на беду свою, рядовой Акмамедов был мусульманином. В разведке же служили в основном славяне. Так что «чурка косолапый» было, пожалуй, к нему просто обращение. Оскорбляли по-другому.

В рейды таких не берут. Представить, как жилось этому бессловесному созданию среди разведчиков-боевиков, трудно. Невозможно. Слабый, больной, иноверец, да еще и «шланг» (в рейды, хоть и не по своей воле, не ходит). Но... Оснований для отправки в Союз, естественно не хватает. Вот если бы он мертвый был - другое дело. В три дня бы на Родине оказался. Да еще с медалью.

Солдат терпеливо и «стойко переносил все тяготы и лишения воинской службы» - сносил пинки и зуботычины, мат и бесконечную работу, пока не был переведен в пехоту. Легче. Но не намного. Земляков побольше. Работы поменьше.

Служить и здесь парню оказалось не по силам. Терял сознание на посту. Маялся животом. Ничего не видел в темноте. Пеших переходов не переносил вовсе. Единственное место, куда можно было кое-как пристроить бойца - рабочим на кухню, и по совместительству уборщиком в офицерской землянке.

Здоровые солдаты тихо презирают таких. Кто из них прав? У одних и других есть все основания и оправдания для таких чувств и действий. Так что никто не прав. Это просто жизнь. Наша бестолковая нервная обыденность.

Взводный, Пашка Беликов, или просто «Рыжий», матерился и плевался - в пехоте каждый человек на счету, работы и службы по горло, а тут - здрасьте, ходит оболтус с тарелками и веником, и ни шиша больше от него проку. Впрочем, что толку материться-то, калек и инвалидов у Родины для Афганистана хватит - один уйдет, пришлют такого же. Так что Рыжий относился к солдату насмешливо-сочувствующе, а со временем как-то и привык к нему. Пашка был опытный взводный, и умело гасил конфликты у себя в хозяйстве. Дымов потому и не вмешивался - Беликов сам справится. Жалко, конечно, туркмена, но что поделаешь, авось до «дембеля» дотянем такого. Поедет к маме таким же, каким приехал сюда. С тем в положенный срок и уехал Дымов в отпуск. Домой!

* * *

Полтора месяца отпуска пролетают быстро. Гораздо быстрее, чем неделя в Афганистане. Отпускное приподнятое настроение гаснет уже в Аэропорту Тузель, в Союзе. Ну а в дивизии, на прибывшего в Афган наваливается равнодушная тоска, что скрашивается только встречей с друзьями.

- ...Дымов? Ну, здравствуй, здравствуй лейтенант.

Это замполит полка. Покуривает на крыльце штаба полка. Щурит воспаленные усталые глаза. Нервно подергивает уголком рта. Сплевывает и продолжает:

-Ну, как съездил? Как жена, дочь? Эх, хорошо, наверное, в Союзе... Да-а, езжай в роту. А пока что тебе строгий выговор. Получай...

-?!... Есть. Разрешите вопрос, товарищ подполковник?

-Ну...

-За что?

-За недостатки в воспитании личного состава. За упущения в индивидуально-воспитательной работе. За низкое политико-моральное состояние подразделения. Хватит?

Замполит, видя замешательство и возмущение Дымова, угрюмо потирает щеки.

-Это твоя доля. Я свою уже получил. Ротный твой - тоже. В роте неоправданные потери. Всё. Не смотри на меня, как хрен на бритву. Остальное в роте расскажут. Поезжай. Сегодня как раз Беликов здесь. Так что поговоришь.

С Беликовым встреча получилась безрадостная. Рыжий хмуро обнял товарища. Почти не разговаривая, отвел к ожидавшей его БМП. До возвращения в роту хмурился и молчал. На Рыжего это не похоже. Обычно даже в самые напряженные и хлопотные моменты, когда и холодно и голодно, и устал до тошноты, Пашка, флегматик, посмеивался и подтрунивал над собой и окружающими. Сейчас же Беликов кривил губы, с ненавистью оглядывал дорогу, много курил.

***

На заставе Павел часа три занимался ежедневными хлопотами, орал на солдат, придирчиво осматривал оружие, окопы, чуть ли не в драку кидался за недовыполненную работу. Курил, курил, курил.

После отбоя поставил немудрящую закуску на стол, выставил котелок с самогоном:

-Садись, Леха. Помянем бойца Акмамедова. Прими, Бог, или как его там, Аллах его душу.

... Напряженка, понимаешь с солдатами получилась у нас. Тут «душки» зашевелились, пришлось усиливать все объекты. На гору, на «Свечу», отправили всех подряд. И Акмамедова тоже. А из него, сам знаешь, вояка как из дерьма пуля... Ну, будем здоровы...

Помотал головой. Закусывать не стал. Закурил.

- Просидели они на горке две недели. И, черт бы его побрал, кончилась вода... Славяне - те народ терпеливый, перебивались кое-как. Вонючие лужи все повыпивали. Жидкость из консервированной картошки, соус из консервов. Короче, еще немного - и мочу начали бы пить. Жара, добавь, за пятьдесят. Пекло. Ну, славяне держались. А этот... Для туркмена вода - это жизнь. Нет воды - нет жизни. Видать, «крыша поехала» у нашего Акмамедова... Постой, давай-ка еще по пять капель...

Снова закурил. Опять не ест. Продолжает.

- В одну прекрасную ночь Акмамедов пропал с заставы. Обыскивать этот пятачок без толку - и так все понятно. К «духам» ушел? Помер? Во всяком случае, начали разыскивать. По рации с горы передали сюда, на «Поляну». Мы уже здесь начали прочесывать равнину. В цепь развернемся - и вперед, чешем. Нашли. Сначала смех услышали, начали подходить, а он встал из-за разрушенного дувала, физиономия черная, губы запеклись, весь мундир порванный, сам в синяках и ссадинах - несколько дней по пустыне и скалам шлялся. Автомат на нас наставил, передернул затвор. Скалится. Потом посмотрел на солнышко, перевернул автомат, упер его себе в живот и... короткая очередь. Помер сразу...

Наливает стакан. Третий, святой...

- Я что сегодня в дивизии-то был? Труп возил. Шмотки. Наградной оформлял... Медаль «За боевые заслуги» получит наш боец на крышку гроба. Твою мать...

Рыжий после нервотрепки и трех стаканов самогона с сигаретой вместо закуски полностью опьянел. Слюняво бессмысленно улыбался и вяло стучал размякшим кулаком об стол, пытался налить еще, но не получалось.

-Да-а, Леха, неоправданные потери. И кто их оправдает? Мамаша Акмамедова? А может Миша Горбачев индульгенцию нам даст? А нам с командиром хрен, а не награды-наградные вернули. Обойдусь и без медали. Ха-ха-ха. Железа, что ли, мало?

Это уже начинался пьяно-нервный бред. Не ты, взводный, виноват. И никто из нас не виноват. Нечего искать виноватого. Но при случае посчитаемся. За них, за всех. За больных и искалеченных, за мертвых и сумасшедших. И не с «духами» рассчитываться надо.

***

Спи спокойно, Куртгельды. Ты не отступил. Ты лишь сделал все, что в твоих силах. Жаль только, что силенок не хватило. «Подобен волку», да, ты и более подобен волку, чем плесень, что не служила там стараниями мам и пап. Спи спокойно, солдат…

Андрей Шумилин, Краматорск

 
Еще статьи...
<< Первая < Предыдущая 1 2 3 4 5 6 7 8 Следующая > Последняя >>

Страница 7 из 8


саттелит
Мой стоматолог
Мирабель
Приволье